Черная после пожара степь молча кричала мне в самое сердце. Последний патрон. Так спокойно на душе и окрест. Клацнул затвор. Поставил свою короткую подпись под расстрельным приговором. Нет. Не моим. Для меня и у врага пуля сыщется. Она тоже уже в стволе. Ждет, свинцовая дура. И смерть тоже ждет. Заглядывает через плечо. Зубами скрежещет: "Скоро…" Молчу. Что ей, костлявой, ответишь. Можно, конечно, выругаться, так все едино не уйдет. Да и, по всему видать, не след ей пропадать. Мой черед уходить. И зачем только воротился сюда? На что надеялся? Может, на то, что за двадцать с небольшим лет что-то изменится? Что жизнь по старому пойдет, что казакам вольность сызнова дадут? Что… Ай! Да что там. Пустое. Кто бы тогда, в четырнадцатом, сказал, что есаул Охрименков с немцем заодно будет и через Украину на Дон с войной пойдет, не быть бы тому человеку живу. Верно говорят, "не зарекайся". За одно стал, и войной пошел. И за ним многие потянулись. Из тех, кто со слезами из станиц уходил. Из тех, кто предательства своего перенести не смог. Из тех, кому деды, отцы да братья в боях костьми легшие по ночам спать не давали, в глаза смотрели. Эти рвались в бой. Не оседали в конвоях и генеральских эскортах. В пехоту шли, хоть от всей души презирали ее. И не сдавались в плен. К чертям все. Лишь бы доползти, добежать, увидеть страх у краснюка в глазах и погибнуть, родную землю мыслью предсмертной объяв. Кровью выхаркав прощение. Раз и навсегда заставив замолчать неуемную совесть.

Воевалось ладно. Немец порядок завсегда любил. Все по уставу, да по расписанию. Еда не дурная. Запас - лучше некуда. Офицеры не шибко заносчивые. Что еще солдату надо. Бабу разве что. Так и этого добра хватало с избытком. Мужики-то на фронтах все. А я все ж свой, разве что форма серая…

До самого Таганрога как по прямоезжей дороге катили. На Галицийских полях, да под Люблином жарчее было. Тогда тоже австрияки да немчура рядышком обретались, только в других траншеях.

Хоть и дрались советские отчаянно, не было за ними удачи. Да и откуда удаче-то взяться, если в штыковую на танки итить, с одним винтом на пару. Ох, не жалели комиссары людей своих. Да и себя не шибко баловали. Тоже, гордые. В руки редко давались. Всякое, конечно, бывало. Иные сами бежали. Оно и понятно. Жить-то хочется, если есть ради чего. Таких не жалел. К чему? Собаке- собачья погибель.

Не было печали, так черти накачали. Поприжали соратничков. Пыл поугас, как фитилек лампадки на сквозняке. Не все ж коту Масленица. Назад даже оглядываться начинали втихомолку. Навоевались знать, белобрысые чертяки. Зимой по этим степям прокатились танковые громады, бело-серыми стволами указывая на Царицын. Хотя его, кажется, стали нынче Сталинградом называть. Манштейн спешил к замерзающим частям окруженной 6-ой армии, заведомо зная, что номер не пройдет, что прорыв обречен. Но, когда фюрер отдал приказ, личные мнения не в счет. Ну и начесали ему загривок, юшкой умыли. Обратно откатился. Теперь вот дыру пехтурой латали. А не кем больше.

Вторая неделя пошла, как по речушке безымянной дивизия окопалась. Добре окопалась. Как обычно, на совесть. Выбить? А ну-ка попробуй. Одних пулеметов больше двух десятков, да еще минометная батарея. Однако ж, четвертый день как стали гости захаживать. Щемило мне сердце знакомое и родное "Ура!", замолкающее под автоматный треск и грохот разрывов. Зубы сжимались. Хоть советские, а все ж русские. Тудыть их растудыть. Ну да… Нет им прощенья не на земле ни на небе. Гансы за вечерним кохвием хвалились друг перед дружкой, кто мол сколько положил. А я не хвалился, хоть и было чем, хоть и каждого в лицо запомнил, на душу грех принимая. И все ж таки… Неправильно это было. Что я творил? Бог весть, не ведаю. Мстил? Да, мстил. За всех. За поруганную честь казацкую, за родных, что на баржах постреляли, за остальных, что от голоду передохли. И почему я задумался над этим именно теперь? Может потому, что поседевший чуб вновь по донским ветрам вился? Или потому, что жареный петух под хвост уклюнул?

Третий день как без связи. Харч на исходе. Ящики с боезапасом дно показали. А тут еще красные артиллерию подтянули. Всю ночь утюжили окопы. У минометчиков только два ствола целыми остались. Гансы своих десятка два закопали, а пятерых так и не отрыли. Бункер им братской могилой стал. Дело к концу шло. Каждый понимал. Еще пару раз пройдутся и совсем с землицей сровняют, а потом ногами затопчут, и поминай, как звали.

Зорька тихой выдалась. Не к добру. Рощицы по той стороне стояли как на картине. Ни один листушек не шелохнется. Да я уж приметил. Воронья стая знак дала. Мол, не спи, люди тут. Знать сваты пожаловали. Уж у самого порога отираются. Встречать пора.

Началось. Загудело. Загромыхало. Тяжкие плевки гаубиц прошлись аккурат по разбитой батарее. Зря. Немец не дурак, хоть и рыжий через одного. Уцелевшие орудия перенес. За холмом окопал. Чуть далече, только чтоб броды накрывать. Огонь прокатился по пустым окопам. Кто ж там сидеть-то будет. Вот отгремит и повылазят серые из укрытий, кто сможет, а кто не сможет, тому туда и дорога.

Вспышка и комья глины по каске, по плечам, когтями по лицу. Чуть в домовину не загнали. Недалече приложили. Страшно. Хоть почитай что три войны за плечами. Все едино страшно. Над ухом застонал прошитый снарядом пороховой туман. Оглушило. Раскат позади. Полетели вверх расколотые в щепу бревна. "Накрылась землянка медным тазом. Дает жару бог войны", подумал я и усмехнулся. И откуда взялось во мне злорадство? Вроде бы дружков, с которыми плечо к плечу Европу прошагал, кончили. Иль не так?

А потом уж думать некогда стало. Побежали. Побежали родимые. Зашлепали обмотками по мелководью. "Ураааааааааааааа!!!!". Аж дрожь пробрала, по спине ужиком скользнула.

Вскинул винт. Щекой к прикладу прильнул. Нежно так. Так к бабе никогда не прикасался. К матери разве. Привычно выбрал цель. Вон шагает. Каланча. Выправка, осанка. Знамо дело. Старая закалка. И ручку левую к бедру прижал, будто там сабля до сих пор живет, а правой отмахивает. Залюбовался я офицериком в солдатской справе. Нет… Пусть двоедушник. Но в него палить, что в брата своего. Нельзя… И взгляд скользит дальше, оставляя чеканящего шаг бойца на растерзание пулеметам: "А вон ктось за ним спешит? Щас я тебя… Стоп! Ахти! Да это ж Апанасенков! Петро Петрович! Что ж ты щучий ты сын?!… Как же это!? Мы же с тобой вместе всю германскую… Нет! Никак не можно!!! Свой ведь! Земляк, станичник!…

Мокрый от пота палец скользнул по курку: "Вот те раз. Последний патрон остался, и выстрелить не могу". Я осел в траншею и закрыл глаза, стараясь не слышать перебранку распаленных стволов. Атака захлебнулась. Удержались Гансы. На долго ли? "Ну и что же мне с тобой делать-то?", шершавая мозолистая ладонь прошлась по металлу затвора, "А может, на то он и последний, чтоб хозяину достаться? Или как?… Холодное дуло под шеей и пустота в голове. "Стреляй! Давно пора", прошепелявила смерть. Выстрелил. Осечка. Первый раз за два года…

Я больше не гадал где свои, а где чужие. Понял все. Войну закончил на Зееловских высотах, у самых ворот Берлина. На башне моей помятой, пыльной тридцатьчетверки Архипка Козырь, еще перед самой днепровской переправой, намалевал большими белыми буквами "Донской казак". Так-от братка. А жил-то после победы я не шибко долго. Сына прижил, да на второй месяц помер. На родной земле. Как тому и должно. А ты, братка, не забудь про осечку-то, она ить у каждого своя…

И ветер полетел дальше, унося запах гари к Шмату, за Дон. А я все также стоял у подножия древнего кургана и наблюдал, как маленький паучок вьет свою сеть на железной пирамидке простого солдатского обелиска.

"Не забуду, братка. Ни тебя, ни осечку. И другим забыть не позволю…"